Перикл Афинский

Перикл был величайшим государственным деятелем Греции. Во время его правления афинская демократия получила свое окончательное развитие, а Афинское государство достигло величайшего могущества и блеска. Перикл был сыном Ксантиппа, победителя при Микале, о котором мы уже часто упоминали в предыдущих главах, и Агаристы, внучки законодателя Клисфена. Он принадлежал, следовательно, по отцу и матери к весьма знатной фамилии, славное прошлое которой, равно как и военная слава отца, должны были исполнить юношеский ум высоких мыслей и поощрить к служению отечеству. Великие события, происходившие в пору детства и юношества, оказали глубокое влияние на формирование его личности. Когда Перикл был мальчиком, он пережил разрушение Афин, великие поражения от варваров, сооружение нового города. Когда был юношей, он видел новое процветание афинского могущества, участвовал вместе с прочими в славных битвах.

Природа весьма щедро наградила Перикла. Он имел изящное и вместе с тем крепкое тело, которое еще больше совершенствовалось постоянными упражнениями, живой, проницательный и твердый ум, полный влечения к знанию, которое нигде лучше не могло быть удовлетворено, как в Афинах, куда стекались со всей Греции лучшие умы. Не довольствуясь традиционным аттическим образованием, Перикл пополняет его в знакомстве с художниками и философами. Между ними были известные виртуозы — Пифоклид и Дамон. Оба они занимались также политикой и красноречием, а последний был глубоким мыслителем и человеком большого влияния; далее — философ Зенон, который был знаменит тем, что усовершенствовал диалектику, риторику и софистику. Но всего больше Перикл обязан был знакомству с философом Анаксагором Клазоменским. Перикл уже от природы имел возвышенный образ мыслей. Такое направление его ума отвлекало его от общения с низкими и невежественными людьми; величественное мировоззрение Анаксагора поддерживало его в этом возвышенном направлении, облагораживало сердце и укрепляло ум. Спокойное, серьезное сознание своего достоинства, умственное превосходство, которое он приобрел себе философским образованием, повсюду отличали его от обыкновенных людей, внушали каждому удивление и благоговение. Перикл был непоколебимо тверд, исполнен великих помыслов; как царь стоял он, когда говорил перед народом; спокойной серьезностью и силой своего слова он повелевал волнующимися массами. Он пренебрегал обычными приемами народных ораторов. Речь его была свободна от суетного остроумия, которое гонится за одобрением толпы: никогда улыбка не озаряла его благородного лица, никакое страстное движение не приводило в беспорядок складок его одежды, когда он стоял на ораторской трибуне. Народ сравнивал его с Зевсом Олимпийским, называл его Олимпийцем. Диалектические упражнения, которыми он занимался, когда был юношей, с Зеноном, усовершенствовали его в искусстве красноречия и придали его уму большую проницательность и живость. Но при всем том громадное значение его речей было обусловлено достоинством и нравственной высотой его характера, философским образованием и всесторонним развитием ума. К этому прибавим еще, что он никогда не рассчитывал на минутное вдохновение, и потому никогда, не подготовившись, не говорил с народом.

Как пример благородной, спокойной привычки держать себя, которой не могли поколебать никакие нападки, Плутарх рассказывает о Перикле следующий случай. Один развратный, дурной человек осыпал его однажды на площади низкой бранью. Перикл целый день занимался своими делами, не говоря ни одного слова в опровержение. Когда вечером Перикл пошел домой, за ним побежал и этот человек и продолжал поносить его до самого порога. Так как было уже темно, то Перикл велел одному из своих слуг взять светильник и проводить этого человека до дома. Следующий пример показывает, как высоко стоял Перикл над предрассудками своего времени. Когда в первые годы Пелопоннесской войны Перикл снаряжал флот против пелопоннесцев и собирался уже выйти в море, произошло солнечное затмение. Все люди пришли в ужас от необыкновенного, предвещающего беду знамения. Тогда Перикл поднял свои плащ и закрыл им лицо кормчего, страх и смущение которого не ускользнули от него, и спросил: «Наводит ли это на тебя страх или ужас?» «Нет», — отвечал кормчий. «А какое же различие, — продолжал Перикл, — между сейчас бывшим явлением и этим, кроме того, что предмет, произведший солнечное затмение, гораздо больше моего плаща?»

Перикл занимался философскими науками не как Анаксагор, отрешившись от жизни в мечтательном уединении единственно для удовлетворения своего ума, но видел задачу жизни в практической деятельности на пользу своего отечества. Управление Афинским государством было целью его стремлений, и коль скоро он вступил раз в общественную деятельность и начал участвовать в государственных делах, он посвящал своему призванию все свое время и все силы. Не видели, говорит Плутарх, чтобы он с тех пор ходил в городе другой дорогой, кроме той, которая вела на площадь и в здание думы. Он отказывался от всякого приглашения на пир и от всех подобных торжественных собраний и сходок, так что в длительный период своего правления не бывал в гостях ни у кого из друзей, исключая свадьбу своего двоюродного брата, Евриптолема, где он был только за обедом и ушел в начале попойки. Говорили, будто он ведет отдаленную от света жизнь, дабы не потерять своего авторитета от дружеского обращения с другими. Он также редко являлся и в народном собрании и охотно предоставлял своим друзьям излагать его собственные советы и намерения перед народом. Только в важных обстоятельствах и там, где он не был уверен, что его мысль будет достаточно сильно высказана другими, Перикл выступал сам. Во всех государственных делах он проявлял истинное бескорыстие; он ничего не делал в своих интересах или в интересах друзей, хотя клеветники и старались многое в его общественной деятельности объяснить личными целями. Его добродетелями в общественной жизни были высокое бескорыстие и совестливость в управлении общественным достоянием. Этими качествами Перикл вполне напоминал афинянам их Аристида.

Перикл был не только великим государственным человеком, но и способным полководцем. Когда он сражался в рядах сограждан за отечество, как в битве при Танагре, то мужеством и храбростью не уступал самым лучшим воинам. Как полководец, Перикл обнаруживал решительное мужество, соединенное с благоразумной осторожностью. Он уважал во вверенных ему людях звание свободного человека, эллина и афинянина, и не отваживался ставить на карту их жизнь ради собственной славы. Вот почему он неохотно вступал в сражение, исход которого казался ему сомнительным. Когда Толмид в надежде на свое старое счастье и свою громкую военную славу не вовремя готовился напасть на Беотию и увлекал за собой цвет жаждущей почестей молодежи, Перикл в народном собрании старался удержать его от риска и предостерегал его следующими словами: «Если ты не хочешь верить Периклу, то дождись по крайней мере мудрейшего советника, времени». Толмид выступил в поход и спустя несколько дней в сражении при Коронее погиб вместе со многими храбрыми гражданами.

В своей частной жизни Перикл был простым, воздержанным человеком безукоризненного образа жизни, хотя и здесь клеветники не бездействовали. Он управлял доставшимся ему по наследству имением с рачительностью и аккуратностью и принял меры к предотвращению бесполезной расточительности в хозяйстве. Таким образом он сберег по крайней мере свое имение, которое, без сомнения, мог бы увеличить, пользуясь своим положением в государстве; но бескорыстие Перикла было так велико, что его родовое имение при его жизни не получило приращения ни на одну драхму. В своем доме Перикл охотно принимал маленький кружок своих друзей. То были замечательнейшие афинские ученые, с которыми он рассуждал о политических вопросах и беседовал о предметах искусства и науки. К друзьям его дома принадлежал и его старый учитель Анаксагор, советами которого Перикл часто пользовался при управлении государством. Анаксагор ради занятия высшими предметами пренебрегал заботами о своем хозяйстве; он часто оставлял свой дом пустым, а его земли лежали необработанными, поэтому Перикл помогал старику. Но однажды Перикл, обремененный государственными делами, забыл о старом учителе, между тем как тот терпел горькую нужду и, закутавшись в свой плащ, лег в скрытом месте, чтобы умереть от голода. К счастью, Перикл узнал об этом вовремя; смущенный, поспешил он к Анаксагору и настоятельно просил его отказаться от своего намерения и не лишать его такого дорогого друга и превосходного советника. Тогда старик встал и сказал: «Ну, Перикл, кто имеет нужду в светильнике, тот пусть подливает и масла в него».

Перикл выступил на общественном поприще тотчас по смерти Аристида и изгнания Фемистокла. Он был с самого начала на стороне народной партии, которая тогда, вследствие большого авторитета, приобретенного расположенным к аристократизму Кимоном, мало значила. Гений Перикла вдохнул в нее новую жизнь. Народная партия поставила себе задачей устранить препятствия, мешающие свободному движению народа, и стараться всеми силами поставить Афинское государство во главе Греции; на Спарту, по мнению народной партии, не следует более обращать никакого внимания, даже необходимо обратить против нее оружие. Вопреки этому, Кимон и его аристократические друзья следовали такому принципу: оставить существующий старый порядок неизменным, поддерживать союз и мир со Спартой, чтобы можно было направить все силы против общего врага — персов. Людям демократической партии трудно было сокрушить влияние Кимона, обладавшего доверием и любовью народа, и настоять на своем; нужно было стараться идти вперед шаг за шагом. Передовым бойцом был отважный Эфиальт. Перикл, вскоре ставший душой своей партии, осторожно держался позади, — не потому, что страшился возбудить недоверие в народе внешним сходством своей деятельности с тираном Писистратом, но потому, что не хотел прежде времени тратить свои силы.

Кимон, будучи богатым, находил средства привлекать к себе бедный народ и держать его в зависимости. Желая противодействовать влиятельной щедрости его и других богатых граждан, Перикл и его друзья, у которых не было в распоряжении таких средств, предложили выдавать народу различные пособия из государственной кассы. Как согласовать, говорили они, с многопрославленным гражданским равенством то обстоятельство, что бедные граждане, также посвящающие свои силы государству, как и богатые, на городских праздниках, когда должно было бы исчезнуть всякое различие сословий, по своей бедности не участвуют в торжестве? А ведь они в действительности не так бедны. Разве не имеют они права на сокровища государства, которые составляют собственность целого народа? От избытка наших государственных доходов должно давать бедным средства веселиться подобно другим на наших праздниках. Такое предложение удовлетворяло страсти толпы к наслаждениям, и поэтому постановили впредь в праздник Дионисия раздавать бедным гражданам на вход в театр по два обола* на человека, так называемый феорикон. Таким образом и для бедных стало возможным участие в торжественных и роскошных драматических представлениях. и на другие праздники распространена была выдача денег из государственной казны, дабы бедняк в дни всеобщей радости мог подкрепить свои силы наслаждением.

Когда демократическая партия снискала себе в народе одобрение и привязанность, она отважилась к открытому нападению на Кимона и жаловалась, что он во время своего похода против Фасоса был подкуплен царем Македонским. Сам Перикл был назначен публичным обвинителем. Но Кимон стоял еще прочно; он легко опроверг обвинение, которое не имело никаких других последствий, кроме того, что Кимон с тех пор теснее соединился с людьми одного с ним образа мыслей, и как глава аристократической партии более свободно и открыто высказывал свое мнение, так что обе партии с тех пор стали враждебны друг другу и готовы были к борьбе. Скоро, действительно, и произошла между ними борьба, когда, вследствие большого землетрясения и возмущения илотов и мессенцев, пришло в Афины спартанское посольство с просьбой о вооруженной помощи. Кимон и в этот раз остался победителем и достиг того, что был послан с войском на помощь спартанцам. Но, по всей вероятности, именно в его отсутствие противная партия и нанесла решительный удар, который Кимон не мог отразить — настроила против него народ. Совет Ареопага был главной опорой существующего порядка. Он был составлен из старейших, опытных людей, безукоризненно прошедших должность архонтов и принадлежавших по большей части к богатому классу. Они в течение всей жизни удерживали за собой свое достоинство и в отправлении своей должности не несли никакой ответственности, между тем как все другие должности в государстве замещались один год и контролировались. Во все времена этот высокий совет, как древнее учреждение, пользовался со стороны граждан большим уважением и в свою очередь имел право отеческого надзора в государстве. Ему предоставлены были самые широкие полномочия: верховный надзор за сохранением старого порядка и нравов, за исполнением законов, за решениями народных собраний, которые без его утверждения не имели никакого значения. и ареопаг, действительно, очень строго пользовался вверенной ему властью предохранять государство от всякого опасного нововведения. Он был, по мнению Солона, прочным якорем, который должен был держать подвижный корабль государства на почве существующего порядка, и представлял таким образом надежный оплот для аристократии. Вождям народной партии, целью которых было освободить государство от унаследованных отеческих нравов и, сбросив старые узы, вывести его на новый путь к могуществу, славе и блеску, ареопаг, как защитник сословных интересов эгоистической, неприязненной народу партии, мешавшей полному развитию свободы, был серьезным препятствием на пути к спасительному прогрессу. и действительно, для того чтобы народ получил новую свободу, при которой возможно было бы всестороннее развитие всех его сил, необходимо было вырвать из рук ареопага бразды правления, препятствовавшие его развитию. Хорошо или дурно было это для государства, относительно этого обе партии совершенно расходились в мнениях. Партия Перикла во время отсутствия Кимона предложила отнять у ареопага право верховного надзора за государством и предоставить ему только суд над обвиняемыми в преднамеренном, злодейском убийстве. Перикл не сам сделал это предложение, но склонил к тому Эфиальта. Хотя приверженцы доброго старого времени с жаром собрались для защиты почтенного института, предложение было проведено в народном собрании. Когда возвратился Кимон, то он старался помешать действию нового закона казавшегося ему вредным, но напрасно. С тех пор авторитет и могущество ареопага были уничтожены. Поэт Эсхил, старый марафонский и саламинский воин, поклонник доброго старого времени, в те дни, когда еще шла борьба за сохранение ареопага, выступил в защиту института, существованию которого угрожала опасность со своей новой величественной драмой «Орестея»; в ней автор старался убедить граждан в неприкосновенной святости древнего учреждения. Когда же он увидел бесполезность своих усилий, то с негодованием и печалью удалился из отечества и переселился в Сицилию, где спустя три года, скончался в Геле.

Борьба за ареопаг, вероятно, много содействовала и изгнанию Кимона из отечества. Но важнейшей причиной этого изгнания было то, что спартанцы с пренебрежением отослали назад посланные к Итоме войска. Со времени изгнания Кимона (около 460 г. до н. э.), Перикл с руководимой им партией встал у кормила правления и занялся особенно внешней политикой Афин. Существовавший со Спартой со времени Персидских войн союз был нарушен на том основании, что это государство отвергло афинскую помощь при Итоме, и заключен союз с Аргосом, старым врагом спартанской гегемонии, к которому пристала и Фессалия, Для того чтобы, с одной стороны, освободить внутри государства бедных граждан от влияния богатых и разными денежными вспомоществованиями поставить их в такое положение, в котором они, не терпя нужды, в состоянии были бы заниматься больше общественными делами, а с другой, — чтобы всевозможными мерами обеспечить и увеличить внешнее могущество государства, Перикл, около 460 г., решился на очень важный шаг — он перенес союзную кассу из Делоса в Афины.

Первенство афинян в морском союзе все более и более принимало характер господства. Только с могущественными государствами велись еще совещания о важных делах, остальные государства, доставлявшие пустые корабли и деньги, не имели голоса. Союзный флот стал афинским, и заведывание союзной кассой на Делосе с самого начала было в руках афинян. Одно Афинское государство по преимуществу вело войну за целый союз и постоянно должно было быть наготове. Отношения, следовательно, так изменились, что афиняне распоряжались вполне силами союза и почти одни действовали в пользу его интересов; естественно, что они и на союзную кассу смотрели как на свою собственность, и не скрывали желания дать ей безопасное помещение в своих стенах. Перикл сделал решительный шаг; но чтобы смягчить недовольство союзников, он склонил самосцев к тому, чтобы они содействовали его проекту перенесения кассы. Самосцы, действительно, указывали на опасность Делоса: маленький остров, говорили они, с востока так легко доступен персам, с запада — неприязненным спартанцам и пелопоннесцам, что для защиты кассы должно иметь значительный флот. Гораздо лучше перенести кассу в стены Афин, где она будет находиться в совершенной безопасности. Таким образом, союзный совет вынес определение, согласное с желанием Перикла. Союзная касса в 1800 талантов перевезена была из Делосского храма в Афины и помещена в храме покровительницы города богини Афины. Ежегодные взносы, возвысившиеся теперь до 600 талантов, союзные города должны были представлять, как дань, в Афины. Афины теперь, по справедливости, стали центром и столицей сильного морского государства.

С тех пор афиняне смотрели на союзную кассу как на свою собственность и произвольно тратили ее на свои нужды. Периклу приходилось потому иногда слышать упреки; но он защищался следующим образом: «Мы не обязаны давать отчет в деньгах своим союзникам; мы защищаем их и отражаем от них врагов, тогда как они не дают нам ни одной лошади, ни одного корабля и никаких людей, а дают только деньги, которые принадлежат не тому, кто дает, а тому, кто получает, если этот исполнит то, на что получил деньги. Так как теперь государство достаточно снабжено всем необходимым для войска, то оно вправе расходовать свой избыток на другие дела, которые приносят гражданам пользу и уважение».

Афины имели в своем распоряжении чрезвычайные средства для утверждения и распространения своего могущества. Их флот господствовал до самого Понта Эвксинского и до вод финикийских; но в непосредственной близости к самим Афинам находились еще такие морские государства, как Эгина и Коринф, которые потеряли свое влияние и по этой причине были враждебны Афинам. Нужно было устранить такие отношения время для этого теперь было очень благоприятное. Спарта, на могущество которой опирались обыкновенно неприязненные соседи Афин, была еще занята восстанием илотов и мессенцев, так называемой третьей Мессенской войной, продолжавшейся целых 10 лет, и не могла, следовательно, обратить свои силы на внешних врагов. Кроме того, связи, соединявшие Пелопоннесский союз, с давнего времени ослабли: Аркадия, Элида, Ахайя тяготились Спартой. Афинянам было весьма приятно что северопелопоннесские государства сами первые нарушили мир. Коринфяне, в союзе с Эгиной и Эпидавром, опасались дальнейшего распространения враждебного им, но союзного Афинам, соседа —Аргоса, и напали на Мегару. Этот город хотя и был в союзе с пелопоннесскими городами, но будучи близко расположен к Афинам, тяготел к ним. Враги хотели насильно привязать к себе Мегару; но их намерение имело результатом только то, что этот город окончательно перешел в руки афинян. Афиняне поставили в нем свои войска и соединили Мегару, по примеру Афин, двумя длинными стенами с отстоящей от него на восемь стадий гаванью Низеей, так что Мегара теперь была морским городом, который афиняне могли защищать.

С присоединением Мегары Афины приобрели много. Этот город владел проходами, ведущими к Итоме, и имел в городе Пегах свою гавань в Коринфском заливе. Нельзя было останавливаться на полдороге, и вот афиняне напали теперь на Пелопоннес и Эгину. Служащие во флоте, под начальством Миронида, почтенного человека испытанной храбрости, неудачно сразились на суше при Алиях (на границе Аргоса и Эпидавра), зато афинский флот вскоре одержал победы при Кекрифалии и Эгине, окружив ее. Чтобы отвлечь афинский флот от Эгины, коринфяне предприняли поход против Мегары. Вся афинская армия была вне страны: один флот осаждал Эгину, другой вел войну в Египте. Тогда Миронид двинулся навстречу коринфянам со стариками и юношами, еще не служившими в войске, и после двух удачных стычек заставил их с большим уроном удалиться из страны. Такую активную деятельность обнаруживали афиняне в бурный период существования демократии. После девятимесячной осады афинским флотом, под предводительством Леократа, Эгина принуждена была к сдаче. Она должна была разрушить стены, выдать свои военные корабли и платить подати.

Между тем как Афины распространяли свое господство в Пелопоннесе, им самим представилась на мгновение опасность в средней Греции и внутри собственных стен. В 457 г. спартанцы, хотя еще и не овладели Итомой, пытались однако восстановить свое влияние в средней Греции и вооружали Фивы, старого афинского врага, бывшего в унижении после сражения при Платее, а потом разбили афинян при Танагре. Но едва удалились спартанцы, Миронид, спустя два месяца после сражения при Танагре, вступил в Беотию и разбил фивян при Инофитах. Непосредственным результатом этого сражения было то, что во всей Беотии аристократы лишены были господства, а демократические партии, примкнувшие к Афинам, вступили в управление. Так Афины достигли господства над Беотией; да и в Локриде, в результате этого похода, ниспровергнута была власть аристократии, а с переходом этой власти в руки демократии усиливалось афинское влияние. Афины достигли теперь такой степени могущества, какой никогда еще не достигали. Ум Перикла, правившего государством и дававшего беспрепятственную свободу развитию всех сил народа, возвел государство на эту высоту.

Опасность в собственных стенах, угрожавшая Афинам, крылась в аристократическом заговоре. Аристократы, с падением ареопага, не могли уже законным путем достичь влияния и власти. Поэтому самые ярые из них заключили между собой союз, целью которого было — тайными происками при помощи спартанцев ниспровергнуть народную власть. По их наущению, ненавистный им демагог Эфиальт был убит в своей постели. В сражении при Танагре они, как мы видели, встали на путь измены. В это время с усердием продолжалась начатая еще Кимоном постройка длинных стен. Заговорщики хотели при помощи спартанцев воспрепятствовать их окончанию, но обманулись в своих ожиданиях.

Спартанцы ушли домой, нисколько не думая об Афинах, а стены скоро были закончены, так что теперь Афины стали неприступными.

В следующий год Афины продолжали свои действия в Пелопонесских водах. Толмид тревожил Лаконский берег, дал почувствовать силу афинского флота в Коринфском заливе и завоевал локридский город Навпакт. Перикл поселил там мессенцев, которые наконец, после десятилетней осады, получили от спартанцев свободный выезд с женами и детьми. Афиняне приобрели себе таким образом крепкий пункт при входе в Коринфский залив, через который они могли вредить коринфянам. Чтобы утвердить господство Афин в Коринфском заливе, сам Перикл в 454 г. совершил через него поход, высадился в Сикионе, разбил его войско и принял Ахайю в свой союз.

Позволив мессенцам свободный выход из Итомы, спартанцы снова развязали себе руки. Но Перикл не желал никакого столкновения со Спартой, потому вскоре после сражения при Танагре он побуждал Кимона, по его предложению вызванного из ссылки, способствовать перемирию со Спартой. Во внутреннем управлении государства с возвращением Кимона не произошло никакой перемены; оба мужа, кажется, условились таким образом, чтобы Кимон уладил отношения со Спартой и начал войну против персов, а Перикл заботился об устройстве внутренних дел.

Пятилетнее перемирие, заключенное в 450 г., Афины и Спарта соблюдали только внешне, в самом же деле вредили друг другу везде, где только могли. В 448 г. спартанцы послали свое войско в Дельфы, чтобы взять святилище под свою защиту от притеснений союзных с афинянами фокейцев. Они снова ввели дельфиицев во владение храмом и возвратили им независимость. Но лишь только спартанцы ушли, как явился Перикл с афинским войском и снова передал фокейцам присмотр над храмом. Спартанцы получили привилегию — прежде других спрашивать бога, и велели вырезать определение об этой привилегии на челе медного волка, который стоял в храме подле большого алтаря. Перикл получил от фокейцев такую же привилегию для афинян и в насмешку над спартанцами тоже начертил ее на другой стороне головы волка.

В это время в Беотии произошли большие беспорядки и аристократы снова захватили власть. Афинский полководец Толмид вторгся в Беотию с небольшим войском, чтобы восстановить прежний порядок, но был побежден при Коронее и убит в 447 г. Подобно Беотии отделилась от Афин и Эвбея, и лишь только отправился Перикл, чтобы снова покорить остров, как пришло известие, что отпала и Мегара. В то же время окончилось перемирие и со Спартой. Спартанцы, чтобы воспользоваться такими обстоятельствами, тотчас послали войско в Аттику, под предводительством своего молодого царя Плистонакса. Перикл расположился лагерем против спартанского войска и все напряженно ожидали сражения. Между тем пелопоннесское войско, не обнажив меча, внезапно отступило и перешло на ту сторону Исфома. Афины были спасены. Спартанские эфоры, принимая во внимание неопытность Плистонакса, дали ему в помощники Клеандрида, человека более зрелого. Он позволил Периклу подкупить себя 10 талантами и побудил Плистонакса к отступлению. Хотя спартанцы и приговорили к смерти поспешно бежавшего Клеандрида и оштрафовали царя на большую сумму, за которую он должен был идти в ссылку, так как не мог внести ее, — но дела этим нельзя было поправить. Перикл получил полную свободу действий и снова покорил столь важную для Аттики Эвбею.

В последовавшем за тем отчете перед народным собранием о своем предводительстве Перикл представил статью о 10 талантах как необходимые расходы, и народ принял ее, не желая далее проникать в тайну. Многие хорошо понимали, на что могли быть употреблены эти 10 талантов. Все знали, что знатные спартанцы, вопреки намерению Ликурга, охотно брали деньги, и Перикл, когда договаривался со спартанцами о мире, тоже не жалел денег. Он добился перемирия на 30 лет. Настоящее состояние владений было признано обеими сторонами. Поэтому Афины потеряли Беотию, за исключением Платеи, Мегару и все, что было приобретено в Пелопоннесе. Афины должны были пойти на эти уступки, чтобы снова утвердить свою поколебленную власть. Договор этот был заключен в 445 г.

Вскоре после того Периклу удалось достичь единовластия. Со смертью Кимона не умерла еще его партия. Сторонники прежнего порядка объединились вокруг нового вождя, Фукидида, сына Милесия, родственника и друга Кимона, которого не надо смешивать с Фукидидом, сыном Олора, историком Пелопоннесской войны. Фукидид, правда, не имел военных способностей Кимона, но был красноречив, искусен в управлении государственными делами, при этом отличался бескорыстием и пользовался большим уважением сограждан. По внутреннему убеждению он был противником неограниченного развития демократии и оспаривал мнения Перикла открыто и сильно. Он умел превосходно держать свою партию в согласии и делать ее способной к борьбе. Так в продолжение многих лет, с большой энергией боролись два противника, но Перикл был более искусным борцом. Когда однажды спартанский царь Архидам спрашивал шутя Фукидида, он или Перикл лучше борется, тот отвечал: «Конечно, он; когда я его повергаю на землю, он начинает победоносно утверждать, что не упал, и кончает тем, что убеждает в этом даже тех, кто своими глазами видел его лежащим на земле». Когда партия Фукидида увидела, что борьба с могущественным Периклом не приведет ни к чему, то стала пытаться свергнуть его путем остракизма. Но удар обратился против Фукидида: он сам был подвергнут остракизму. После того как глава партии был удален из государства, эта партия распалась, и с тех пор внутри государства царил мир и никто более не осмеливался оспаривать господство у Перикла.

В продолжение еще пятнадцати лет, до самой своей смерти Перикл управлял афинским народом по своей воле, подобно монарху. Народное правление, по свидетельству историка Фукидида, было только кажущимся, в самом же деле было самовластие первого мужа в народе. Граждане, не подвергаемые никакой внешней опеке в публичном обсуждении дел, отдались всецело и безусловно его руководству. Как ни было трудно управлять аттическим народом, как ни был он ревнив к своим правам, Перикл властвовал вполне силой своего характера и красноречия. Большей частью он направлял народ к благу убеждением, но иногда, вопреки своему желанию, принуждал строгостью, опять для его же блага; блистая молнией и потрясая громом, он овладевал его страстями, умерял его упорство, и с другой стороны поднимал и ободрял малодушных. Его красноречие покоряло и дисциплинировало умы.

Внешнее право на ту власть, которой Перикл пользовался, давали важные должности, возлагаемые на него из года в год в продолжение долгого времени. К ним принадлежала должность стратега, которая ему доверена была таким образом, что места остальных 9 стратегов были просто почетными должностями. Как стратег, он имел в своих руках главное начальство над сухопутными и морскими силами, заведование внешними делами, надзор за безопасностью города — словом, всю административную власть республики. Для означения этой важнейшей должности он и велел ваятелям изображать его с шишаком на голове, но вовсе не для того, чтобы скрыть свой продолговатый, острый череп, как говорили комики, которые в насмешку называли его голову морской редькой. Кроме того, Перикл был блюстителем финансов и общественных построек.

Перикл имел теперь возможность привести в исполнение свои величественные замыслы по отношению к Афинскому государству. Народ должен быть вполне независим от влияния богатых, должен быть свободен от нужды и забот, чтобы иметь возможность заниматься делами государства и через участие в судебных заседаниях, совещаниях государственной думы и в народных собраниях приобретать знание, образование и опытность. Гражданское уравнение всех классов, к которому стремился Аристид, не достигло полного осуществления, так как только состоятельные люди могли спокойно заниматься делами государства и достигать политического образования; бедный был постоянно связан своей работой для удовлетворения насущных потребностей. Потому Перикл ввел, кроме упомянутой раздачи в праздники и феорикона, жалованье за общественную службу. Военная служба была прежде делом чести гражданина, государственные должности — почетными должностями; но так как бедняк приносил жертву в служении государству, то ему теперь выдавалось за военную службу ежедневно 4 обола жалованья и деньги на еду; точно так же гражданин в качестве судьи в суде присяжных за каждое присутствие получал 1 обол; каждому члену думы за каждое заседание выдавалась 1 драхма. Точно так же за посещение народного собрания давался 1 обол вознаграждения. Так как теперь все сословия могли беспрепятственно участвовать в государственных делах, то образовалось поистине свободное гражданское общество, которое само управлялось и было вполне единодушно. Все партии, все различие сословий и состояний были уничтожены. Народное господство, демократия, наступило теперь в полном смысле. Но для такого высокого ума, как Перикл, именно на такой-то почве прежде всего и возможно было единодержавие.

Демократические Афины, по мысли Перикла, должны были стать первой державой Греции. «Я предвижу приближение войны со Спартой», — часто говорил Перикл в народном собрании. Для этой борьбы Афины должны были приготовиться и собрать все свои силы. Нужно было поступать с осмотрительностью и умеренностью, чтобы не раздражить Спарту прежде времени, чтобы утвердить и упрочить на готовом фундаменте силу своего государства. Поэтому Перикл не стремился к расширению власти; Афины должны были довольствоваться своим морским господством и не стремиться к новым завоеваниям на твердой земле, ибо если бы вместе с морской силой они захотели утвердиться также и на суше, то разделились бы силы государства и кроме того здесь открылся бы постоянный источник для неприятных столкновений с другими государствами. Широким планам завоеваний, которые время от времени возникали в народе, Перикл противился с решительностью; старые приверженцы кимоновской политики все еще мечтали о войне с Персией, другие мечтали о походах против Сицилии, Италии, Карфагена, т. е. хотели оставить надежную почву и поставить на карту счастье государства.

Чтобы вполне обезопасить Афины и их гавани, Перикл построил еще третью длинную стену между двумя, ранее сооруженными; он ревностно заботился об укреплении Афин со стороны моря. Флот в 60 военных кораблей постоянно охранял Архипелаг; так как стража постоянно менялась, то вся военная сила была занята и всегда готова к бою. С союзниками, составлявшими главную часть Аттической державы, Перикл поступал с благоразумной умеренностью, чтобы сохранить их в добром согласии с Афинами. Возложенная на них подать не была обременительна, но положение, по которому города, платившие дань государству, не имели никакой самостоятельности, а были подданными Афин, сохранялось со строгостью. Их учреждения вообще должны были соответствовать афинским; в важнейших частных спорах, во всех общественных и уголовных процессах их судили присяжные в Афинах. Подати союзников поступали все в государственное казначейство Афин и служили отчасти для заготовки военных снарядов, на жалованье и содержание граждан, для укрепления города, отчасти откладывались, как государственное сокровище, на будущие времена опасности. Перикл очень хорошо знал, что для морской власти нет ничего важнее денег.

Чтобы удерживать союзников в подданстве, были посланы в некоторые покоренные области аттической колонии, так называемые клерухии. Часть пахотной земли покоренного места делилась на небольшие участки и отдавалась по жребию в наследственное владение беднейшим гражданам Аттики, которые, снабженные оружием и деньгами, селились в этом месте и служили вместе с тем охранительным гарнизоном. Колонизация имела еще и ту выгоду, что столица охранялась от переполнения населением и бедные граждане имели возможность достигать благосостояния. Так, сам Перикл отвел в Херсонес Фракийский 1000 афинских поселенцев, в Накс послал 500, в Андр — 250, во Фракию в землю бизальтов — 1000. Две трети Эвбеи сделались таким образом Аттической землей. В Понт Эвксинский Перикл ходил с большим, блестяще вооруженным флотом, чтобы оказать помощь эллинским государствам на берегах Понта и показать варварским народам и царям силу Афин; в Синопе он оставил 13 кораблей с воинами под предводительством Ламаха — против тирана Темисилая, и когда последний со своими приверженцами был изгнан, то по предложению Перикла переведено было из Афин в Синоп 600 добровольных переселенцев; они разделили здесь между собой дома и богатства, которые прежде присвоили себе деспоты. Чтобы дать торговле и мореходству Афин опору на западном море и вместе с тем предоставить случай Афинам, первой морской державе Греции, явиться в виде руководительницы эллинской колонизации и предводительницы в национальных предприятиях, Перикл в 443 г. основал на берегу нижней Италии, на месте разрушенного кротонцами Сибариса, город Фурии, куда, кроме афинских переселенцев, собралось множество народа из других греческих земель — пелопоннесцев, беотийцев, греков из Азии и с островов. Процветание нового города привлекло в его стены многих замечательных людей: историка Геродота из Галикарнасса, философа Эмпедокла из Агригента, софиста Протагора из Абдеры, оратора Тисия из Сиракуз и Лисия, также сиракузца, но его отец Кефал, друг Перикла, переселился в Афины.

Благодаря Периклу, Афины сделались средоточием большого повелевающего морем государства, богатым мировым городом, в котором процветали торговля и промышленность, росло благосостояние, как ни в одном из других городов Греции. Жители Аттики, со свойственной им энергией, соперничали с бесчисленным множеством деловых людей, стекавшихся из всех греческих земель в этот благоприятный для любой деятельности город. Но что особенно отличало Афины, это та разнообразная духовная жизнь, которая здесь открывалась. Наука и искусства всякого рода нашли здесь, в этом средоточии греческой жизни, самую благодатную почву и достигли самой высокой степени развития.

Перикл сделал Афины также прекраснейшим городом Греции, украсив их великолепными зданиями и произведениями искусства. Фидий, величайший художник древности, был самым искренним другом Перикла и получал через него от государства средства на украшение своего города великолепными памятниками искусства. Все постройки, которые сделал Перикл для украшения города, производились под руководством этого творческого, высокообразованного ума; из многих художественных произведений, которые им самим или другими знаменитыми художниками по его планам и под его наблюдением были возведены в Афинах или около них, мы упомянем только некоторые. Акрополь, потерявший значение укрепления, после того как были укреплены Афины и их гавани, представлял теперь самое удобное место для создания произведений искусства. На самой высокой точке Акрополя, на месте одной старой постройки, был возведен Парфенон, святилище богини Афины (Минервы) — великолепнейшее строение из белого пентелийского мрамора, развалины которого и теперь еще вызывают удивление мира; оно было построено по проекту Фидия архитекторами Иктином и Калликратом, снаружи и внутри украшено роскошными скульптурными произведениями Фидия и других художников. Внутри святилища стояла сделанная Фидием из золота и слоновой кости статуя богини Афины. Севернее Парфенона, на свободном месте между ним и Эрехтейоном, поднималась колоссальная статуя Паллады-защитницы (Промахос) в золотом шлеме — также произведение Фидия, но начатое еще в Кимоновское время. Вход в Акрополь, как в священный двор храма, образовали пропилеи — роскошные ворота из белого мрамора с 4 боковыми дверями, с украшенным колоннами портиком, с боковыми строениями по обе стороны. Они были построены архитектором Мнесиклом. Третьим огромным строением Перикла был Одеон на юго-восточном склоне Акрополя, вблизи театра; он должен был служить для исполнения различных художественных произведений. Будучи несколько меньше открытого театра, Одеон был покрыт покатой кровлей; он построен был по образцу палатки Ксеркса, и балки его, как говорят, состояли из мачт персидских кораблей. Из построек, возведенных Периклом вне Афин, упомянем храм Афины на мысе Супион, который далеко светил кораблям, и большое святилище в Элевсине, где праздновались знаменитые мистерии Деметры.

Все эти постройки, естественно, требовали больших денег, почему вначале приверженцы Кимоновой партии оспаривали предложения Перикла. Они говорили, что город наряжается, как тщеславная женщина, на чужие деньги, на деньги союзников, против всякого права унесенные из Делоса и назначенные собственно для ведения войны против персов. Но народ стал на сторону Перикла и дал ему полную власть для расходования государственных денег. 3700 талантов составляли издержки Перикловых построек, вместе с издержками на войну против Потидеи, до начала Пелопоннесской войны, — сумма громадная, но истраченные деньги поступили снова в достояние большой части граждан. Между тем как одни, служившие в войске, получали содержание от государства, другие, не обязанные быть на военной службе, находили благодаря этим постройкам полезное занятие и достаточное содержание. «Ибо там, где материалами были камень, медь, слоновая кость, эбеновое и кипарисовое дерево, где их обрабатывали архитекторы, ваятели, кузнецы, каменотесы, красильщики, золотых дел мастера, резчики слоновой кости, где поставщиками и посредниками служили на море купцы, корабельщики, кормчие, на суше каретники, коннозаводчики, извозчики, каретные мастера, седельные мастера, инженеры, где представитель каждого искусства, как командир отдельного военного отряда, имел под своим начальством целую толпу простых рабочих и поденщиков, представлявших единое и органическое служебное целое, — там бесчисленные, взаимно друг друга требующие занятия, необходимо распространяли благосостояние на каждый возраст и класс» (Плутарх о жизни Перикла, гл. 12).

Все ремесла и искусства при соревновании талантов и энергии возвысились и, под руководством Фидия, получили широкое, одушевленное развитие, вследствие чего даже такие величественные постройки могли быть исполнены в столь короткое время. и каким облагораживающим образом должны были они действовать на души всех тех, которые их каждодневно имели перед глазами. Афиняне видели в своем городе не тщеславно наряженную женщину, но гордую, празднично убранную царицу.

Чтобы читатель мог еще раз бросить взгляд на всю вообще деятельность всемогущего властителя, мы приводим здесь суждение одного почтенного исследователя древности. Ваксмут в своей «Эллинской археологии» говорит о Перикле следующее: «Какой плод пожали Афины от его деятельности? Какими он сделал афинян? На этот вопрос слышится суровое обвинение, что Перикл для утверждения собственной власти пользовался слабыми сторонами афинян — корыстолюбием и страстью к увеселениям, — через удовлетворение их испортил народ, а потворствовавшими страстям учреждениями извратил государственное правление. Без сомнения, посредством клирухии и платы судьям он сделал много для народа, без сомнения, он украсил Афины пропилеями, Парфеноном и т. д. и введением фебрикона дал возможность любящему зрелища и искусства народу безвозмездно наслаждаться драматическими представлениями. Но не был ли он — суровый с виду и строгий на словах, но вознаграждающий за это щедрой расточительностью — угодливым искателем народной любви? Вместо того чтобы сказать: он удовлетворял алчный народ, дабы упрочить свое положение, переставим эти два предложения, и мы будем гораздо ближе к истине. Именно: он стал во главе государства и старался утвердиться, для себя самого охотно отказываясь от эгоистических и своекорыстных побуждений, от удовольствий и роскошной жизни, обрекая себя на неутомимую деятельность и самопожертвование, способные опровергнуть клевету, сопровождающую каждого государственного человека; он приучил народ без боязни смотреть на труд, развил в молодежи и стариках способность владеть оружием и действовать на флоте, не дозволял расслабляющих удовольствий, побуждал от одного дела немедленно переходить к другому, счастье и горе отдельных личностей подчинял требованиям общества и принес согражданам достойное удивления первенство на суше и на море. Были ли вышеупомянутые подаяния слишком большой платой за такие дела афинян, за пролитие крови и пожертвование жизнью? Одно ли и то же — давать храброму, неутомимому воинству отдых и наслаждение после минувшего беспокойства и убаюкивать чернь в приятной неге чревоугодия и сладострастия? Там пробуждается сила, здесь ослабляется; по сравнению с прежними временами при Перикле страсть к удовольствиям возросла; вместо незначительного дохода и незначительного расхода появились богатые приобретения и соответственные расходы. Теперь спрашивается, не совершеннее ли государство, в котором все силы возбуждены и борются с природой, подчиняя ее требованиям государственной жизни, чем то, в котором простота потребностей находится в соответствии с застоем силы? Но как долго может продолжаться такое напряжение сил? Чего мог ожидать Перикл от будущего, кто мог после него также плодотворно пользоваться столь богатыми средствами? К сожалению, история доказала, что после смерти Перикла созданные им государственные учреждения пришли в упадок. Подобно многим великим правителям, он устраивал государство, исходя из собственных сил; эти силы могли направлять все государство, без их участия оно скорее могло остановиться в своем развитии и сбиться с пути, новые учреждения заставили его оставить старую колею и перестали сдерживать дурные страсти, которые контролировались только бдительным наблюдением Перикла. Притом же искусственное здание государства было основано на внешней силе, и — кто решится не признать этого — на насилии, а основанное насилием легко падает перед другим насилием».

В течение продолжительного мирного времени до начала Пелопоннесской войны Афины только раз вынуждены были взяться за оружие, причем против своих союзников, некоторые из которых — Лесбос, Хиос и Самос — были еще достаточно независимы. Так, Самос имел собственный флот, сохранял внутри аристократическое правление, и афиняне не вмешивались в его дела. Стремление к усилению своей власти вовлекло самосцев в войну с Милетом за соседний обоим город Приену. Милетцы обратились за помощью к Афинам и добились того, что решение распри предоставлено было их третейскому суду. Но самосцы не соглашались с этим. Поэтому Перикл тотчас вышел в море с 40 кораблями, овладел без большого сопротивления городом Самосом и отнял правление у аристократии, чтобы передать его в руки демократии. В качестве заложников он взял из аристократов 50 мужей и столько же мальчиков и перевез их на Лемнос. Но как только удалился Перикл, аристократы снова возмутились; они освободили заложников при помощи перса Писсуфна, наместника Сард, ночью захватили оставленный на острове аттический гарнизон и, поддерживаемые Писсуфном и византийцами, открыто отделились от Афин.

Это восстание самосцев встревожило Афины. Оно было началом войны между бывшими союзниками; если бы военные действия получили большое распространение и враги Афин — персы и спартанцы — приняли бы в них участие, это могло бы угрожать аттической морской гегемонии. Потому Перикл немедленно выступил против восстания. В 440 г. он пошел против Самоса с 60 кораблями* и, послав 16 кораблей частью в Карию для наблюдения за финикийскими кораблями, которых ожидали самосцы, частью на Лесбос и Хиос, чтобы найти там помощь, с остальными дал сражение 70 самосским судам и победил их. Когда после этого он получил подкрепление в 60 кораблей, то разбил самосцев на суше и блокировал их город с суши и с моря. Между тем пришло известие о приближении финикийского флота; в то время как Перикл отправился навстречу кораблям к карийским берегам, самосцы напали на охранявшую город афинскую эскадру, неготовую к бою, разбили сторожевые суда, победили в морском сражении и в течение 14 дней господствовали на море, так что могли вполне запастись оружием и съестными припасами. Когда Перикл вернулся, он победил самосцев и снова запер их в городе. Вскоре прибыло значительное подкрепление афинского флота. Самосцы попытались еще раз вступить в небольшое морское сражение, но не устояли и после девятимесячной войны покорились. Они должны были разрушить свои стены, представить заложников, выдать свои корабли и заплатить афинянам в определенные сроки понесенные ими убытки. Византийцы также снова подчинились афинянам, и опасность для Афин миновала. Их могущество с течением времени только еще более возросло. По возвращении Перикл устроил торжественное погребение павших на войне, и речь, которую он по обычаю произнес при их гробах, вызвала всеобщее сочувствие. Когда он сходил с ораторской кафедры, женщины жали ему руку и увенчали его, подобно победителю на играх, венками и лентами.

«Я предвижу скорую войну со Спартой», — часто говорил Перикл и не ошибся в предсказании. Тридцатилетний мир не сохранился. Спарта, давно оттесненная на второй план и за свою политику потерявшая общее доверие, уже давно завистливо смотрела на блистательное развитие Афин и искала случая положить ему конец. Нужен был только небольшой повод — и война бы началась. Еще более спартанцев ненавидели гордых афинян коринфяне, которые терпели от цветущей афинской торговли ущерб собственной и опасались, чтобы она не была подавлена на море совершенно. Как только они столкнулись с афинянами, разгорелась великая, так называемая Пелопоннесская война, которая снова обратила в прах так смело созданную власть Афин.

На Иллирийском берегу лежал Эпидамн, цветущий торговый город, колония керкирян. Здесь аристократическая партия была изгнана из города народной партией, и когда эта последняя вместе с иллирийским народом, таулантиями, осаждала город и жестоко теснила его, осажденные обратились с просьбой о помощи к своей метрополии Керкире. Получив отказ от керкирян, они обратились к коринфянам, которые охотно предоставили им свою помощь, так как уже давно враждовали с Керкирой, своей неблагодарной колонией. Это дало повод керкирянам поддержать другую партию, и таким образом Коринф и Керкира вступили в войну. Победитель должен был получить верховную власть в западном море, давно служившем яблоком раздора между обоими морскими государствами. При мысе Акциум керкиряне одержали в 434 г. решительную победу над кораблями коринфян и их союзников. Оба государства теперь в одно и то же время искали помощи у Афин, которые после долгих колебаний решили поддержать керкирян. Афиняне заключили оборонительный союз (епимахия), по которому обязывались в случае вторжения врага в принадлежащие той или другой стороне области поддерживать друг друга, и послали в 432 г. керкирянам несколько кораблей, которые должны были вступить в морское сражение с коринфянами при Сивоте, где керкиряне попали в весьма стесненное положение. Так был нарушен мир между Афинами и Коринфом.

В том же году, на противоположной стороне Греческого полуострова, афиняне и коринфяне поссорились за лежащий на Палленском полуострове город Потидею, который был коринфской колонией, но принадлежал к Афинскому союзу. Коринфяне побудили потидейцев к отделению от Афин и послали им вспомогательное войско; афиняне осадили город. и это также послужило поводом к борьбе между коринфянами и афинянами.

После того как страсти однажды были возбуждены, коринфяне употребили все усилия, чтобы призвать к оружию против Афин спартанцев и Пелопоннесский союз. На союзном совете в Спарте кроме коринфян особенно призывали к войне мегарцы и эгинцы. Большинством голосов, несмотря на увещевания старого благоразумного царя Архимада, возбужденным горячей речью спартанского эфора Фенелаида, было решено, что Афины войной с коринфянами нарушили договоры с Пелопоннесским союзом и что нужно готовиться к войне. В этих решениях право не было на стороне Пелопоннесского союза, но опасность союза двух первых морских держав Греции — Афин и Керкиры, которые своей морской силой могли опутать весь Пелопоннес, вынудила союзников принять их.

Война с Афинами была решена; теперь только оставалось найти повод для начала враждебных действий. Это приняла на себя Спарта и стала посылать одно за другим посольства в Афины с незаконными требованиями. Первое посольство принесло жалобу на то, что в Афинах нарушили священное право и город запятнан кровью невинных: род Алкмеонидов, повинный в умерщвлении лиц, нашедших убежище под охраной богов во время Килонского восстания, находится в городских стенах, виновные должны быть изгнаны из Афин. Афиняне хорошо поняли, что это направлено спартанцами к тому, чтобы низвергнуть Перикла, который по матери принадлежал к Алкмеонидам, и отнять у них эту главную опору государства. Они отвечали, что спартанцы должны прежде всего в своей собственной земле смыть кровь невинных, которой они запятнали себя по отношению к илотам, обольщенным Павсанием. Вскоре явилось новое посольство и потребовало, чтобы афиняне сняли осаду Потидеи, освободили Эгину и позволили мегарцам возобновить прерванную по предложению Перикла торговлю с Афинами. Этот последний пункт они представили как самый настоятельный и ставили мир в зависимость от него. и здесь их тайным намерением было подорвать влияние Перикла, на которого они смотрели, как на самого опасного противника; потому что если бы отменено было решение против Мегары, то политика Перикла потерпела бы решительное поражение; если бы удержалось решение Перикла, то на него пал бы упрек, что он из-за маловажных дел ставит на карту мир и счастье Греции. Но Афины очень просто отказали в этих требованиях. Наконец явилось третье посольство, которое должно было быть последним, со следующим коротким предложением: «Лакедемоняне желают мира, и он будет прочно сохраняться, если Афины дадут эллинам независимость» — требование, исполнение которого уничтожило бы всю силу Афин, и если бы в нем было отказано, то спартанцы, начиная войну, представлялись бы борцами за эллинскую свободу. Требование это настраивало против Афин их союзников.

От ответа на это требование зависело решение о войне или мире. Афиняне созвали народное собрание, чтобы еще раз обсудить со всех сторон столь важный вопрос и окончательно решить его. Выступали различные ораторы, мнения разделились; некоторые советовали взяться за оружие, другие думали, что должно отменить народное решение относительно мегарцев и через новые переговоры попытаться достичь соглашения с противником. Наконец выступил Перикл; в длинной речи он указывал на несправедливые и дерзкие требования спартанцев и советовал, как ни трудны настоящие обстоятельства, не уступать, но защищать свое законное право; афиняне должны явиться мужами, которые бесстрашно поддерживают то, чего добились трудом. Войны с пелопоннесцами Афины не должны страшиться. Пелопоннесский союз имеет, правда, сильное сухопутное войско, но не имеет прочной связи и неспособен к сильному действию, к продолжительной войне; он не имеет средств для войны, никакого флота, достойного этого имени; пелопоннесцы большей частью земледельцы и скотоводы, и ничего не понимают в морской войне. Афины, напротив, владеют богатым денежным сокровищем, готовым к бою флотом, владеют морем и в своих деньгах и флоте имеют средство вести продолжительную войну, особенно потому, что их хорошо укрепленный город находится в такой связи с морем, что они могут пожертвовать своей твердой землей и оставить ее вражескому нашествию без особенного для себя ущерба. «Мы имеем еще достаточно земли, отчасти на островах, отчасти на материке. Велика сила моря. Если бы мы были жителями островов, кто был бы непобедимее нас? Теперь же мы должны стараться как можно более уподобиться островитянам, покинуть наши владения на твердой земле и защищать море и город, не позволяя себе страстной привязанностью к этим владениям увлечься к решительному сражению с превосходящими по числу пелопоннесцами. Если бы я мог надеяться убедить вас, то стал бы советовать, чтобы вы сами вышли, опустошили землю и дома и таким образом показали пелопоннесцам, что ради этого вы не покоритесь их приказаниям. Наша война должна быть оборонительной. Я питаю надежду, что вы победите, если только не сделаете еще больших завоеваний и по собственной воле не навлечете на себя новых опасностей; я более страшусь наших собственных ошибок, чем силы и планов противника. Теперь нам можно, не отступая малодушно перед неизбежной войной, дать посланным такой ответ: «Мы откроем мегарцам доступ в наши порты и гавани, если только и лакедемоняне не будут изгонять из своего государства чужестранцев, будем ли это мы или наши союзники, потому что ни то ни другое не противоречит договорам. Далее, мы возвратим полную свободу государствам, если уже при заключении договора мы признавали их независимыми и если и лакедемоняне также дадут своим государствам право установить свободные учреждения, сообразуясь не с выгодами лакедемонского государства, а с их собственными. Мы соглашаемся отдать спор на судебное решение соответственно договорам; начинать войны не хотим, но против нападающих будем защищаться». Такой ответ столько же справедлив, сколько соответствует достоинству нашего государства. Навстречу войне пойдем со свободным, твердым решением; чем опаснее борьба, тем больше славы. Мы не должны оставаться позади наших отцов, которые с незначительными средствами победоносно окончили опаснейшую войну против персов, но мы должны силу государства, которую увеличили наши отцы, оставить нашим потомкам неослабленной».

Речь Перикла была столь убедительна, что афиняне дали посланным окончательный ответ слово в слово по предложению Перикла и мужественно ожидали войны.

Во время переговоров со Спартой сам Перикл находился в Афинах в довольно трудном положении. С двух сторон он имел противников — с одной стороны старая партия аристократов, теперь ободренная и поддерживаемая Спартой, с другой — ревностные друзья демократии, между ними в особенности кожевник Клеон, видевшие, что исключительным влиянием одного Перикла уничтожены основания демократии; как те, так и другие боролись против влияния Перикла сначала втайне, но потом выступали все более открыто. Прежде всего они направили свои выпады на друга Перикла. Фидия обвиняли в том, что при приготовлении золотой мантии девственной Афины он утаил часть золота. Художник оправдался легко. Мантия сделана была так, что легко снималась со статуи; когда ее взвесили, оказался полный вес. Но затем старого художника обвинили в нечестии; на щите Афины он представил две фигуры, которые носили черты лица его и Перикла, чем нарушалась святость храма. Фидий, как преступник, был посажен в темницу и там умер, удрученный старостью и скорбью, прежде чем окончилось следствие. Распространилась еще клевета, будто сам Перикл умертвил друга, чтобы предотвратить опасные разъяснения. Новое чувствительное оскорбление было нанесено Периклу обвинением его искреннего друга Анаксагора, который в тихом уединении жил в Афинах. Фанатический жрец и народный оратор Диопиф был настроен врагами Перикла и призвал народ принять решение, чтобы все те, которые отказываются от народной религии и философствуют о вещах божественных, привлекались к суду, как преступники. Перикл хорошо знал, что это направлено было против его друга Анаксагора, и так как он не имел никакой надежды отменить это постановление, то советовал ему удалиться. Престарелый Анаксагор переселился в Лампсак, где в старости (более 70 лет) и умер.

Точно так же и Аспасия, супруга Перикла, привлечена была к суду за нечестие. Аспасия из Милета, женщина прекрасная, умная и высоко образованная, в молодости прибыла в Афины и там своим умом и тонкостью обращения снискала себе круг самых образованных и знаменитых мужей, с которыми обращалась довольно непринужденно. В числе этих мужей находились Перикл и Сократ, знаменитый мудрец. Она принадлежала к числу гетер, которые тогда в общественной жизни начали приобретать большое значение. Так как замужние женщины у большей части греков жили дома и потому в развитии своем далеко уступали мужчинам, то мужчины искали знакомства с гетерами, незамужними женщинами, которые обращались с ними непринужденно и пленяли их приятностью обращения и образованностью. В позднейшие времена, без сомнения, эти женщины были очень безнравственны и развращенны, но что Аспасия была одной из образованнейших женщин древности, этого никто не может опровергнуть. Своим умом она так очаровала Перикла, что он вступил с ней в брак и жил в счастливом супружестве. Брак со своей первой женой, не гармонировавшей с ним, он расторг по ее желанию. Опасность, грозящая любимой женщине, так встревожила Перикла, что, в других случаях всегда серьезный и спокойный, при защите ее перед судом он не мог удержаться от слез и просил о помиловании. Судьи проявили сострадание и объявили Аспасию невинной.

Наконец и сам Перикл был привлечен к суду. Драконтид, поддерживаемый Клеоном, предложил, чтобы Перикл дал отчет перед пританами о своем правлении и чтобы судьи торжественно вынесли свой приговор в Акрополе при алтаре Афины. Однако это предложение не было принято, и дело должен был решить суд 1500 присяжных. Неизвестно, действительно ли подвергся Перикл этому суду, или возгорающаяся война нарушила планы и интриги врагов; но мнение, будто он спровоцировал Пелопоннесскую войну, чтобы избавиться от обвинения, решительно несоответствует его характеру. Пелопоннесская война, в которой афиняне и спартанцы боролись за власть в Греции, началась в 431 г. до н. э. и с незначительными перерывами продолжалась до 404 г.; эта пагубная война разрушила цветущую Грецию и велась с большим ожесточением. К обоим воюющим главным государствам, с их вынужденными союзниками, примкнули добровольно, по своему политическому направлению или другим внешним расчетам, остальные государства, так что вся Греция распалась на два больших враждебных военных лагеря; с аристократической Спартой и Пелопоннесским союзом соединились Мегара, Беотия, Локрида и Фокея; с демократическими Афинами и подчиненными им морскими государствами — Аргос и Навпакт, Керкира, Кефалления и Акарнания и демократическая часть Фессалии. На стороне Афин находились главным образом морские государства, между тем как на стороне Спарты находились главным образом греческие сухопутные силы.

Между тем как Афины и Спарта медлили нанести друг другу первый удар, фиванцы вдруг открыли войну неожиданным, но неудачным нападением на Платею. В ненастную апрельскую ночь 300 фиванских оплитов, без предварительного объявления войны, через ворота, открытые изменниками, вошли в Платею и заняли площадь. Устрашенные граждане уже соглашались было на переговоры, но как только в темноте узнали о незначительном числе врагов, поспешили к оружию и разбили фиванцев, из которых только немногие спаслись, а 180 человек сдались. Следовавшее позади главное войско фиванцев было задержано при Асопе, разлившемся после дождей, и отступило, ничего не сделав. Платейцы известили афинян о случившемся, и Перикл через вестника поспешил отговорить их от опрометчивых поступков по отношению к пленным; но вестник пришел поздно. Платейцы, исполненные кровавой ненависти, умертвили всех пленных.

После известия об этом событии спартанский царь Архидам послал на Исфом две трети военных сил союзников и с 60 000 человек пелопоннесцев и беотийцев вторгся в Аттику. В то время как он, предприняв напрасную попытку захватить аттическую крепость Иною, опустошал всю северную Аттику, Перикл приказал афинянам спасаться с женами и детьми и всем движимым имуществом в город и приготовил в Пирее к отплытию 100 военных кораблей, которые, имея на борту 1000 оплитов и 400 стрелков, отправились к берегам Пелопоннеса и стали опустошать их. Сам он оставался в городе, чтобы удерживать в стенах и предостерегать от неосмотрительных поступков нетерпеливый народ, наблюдавший издали опустошение своих земель. Он, как стратег, следил за порядком и запретил народные собрания; никакой ропот и поношение не отвлекли его от принятой системы защиты. Так как можно было опасаться, что Архидам, некогда связанный с ним отношениями гостеприимства, может из хитрости пощадить его поместья, чтобы возбудить в гражданах подозрение, не находится ли сам Перикл в тайном сговоре со спартанцами, то Перикл объявил, что его имения, если будут пощажены, станут народной собственностью.

Спустя 4 или 5 недель Архидам покинул со своим войском опустошенную страну. Остатком лета афиняне воспользовались, чтобы нанести возможный вред своим врагам. Между тем как аттический флот вместе с 50 керкирскими кораблями беспокоил берега и города врагов в Пелопоннесе, производил пожары и опустошения, 30 кораблей были отправлены в Еврип, чтобы наказать локров. Эгинцы, которые особенно выступали за войну против Афин и остров которых был важным пунктом между Аттикой и Пелопоннесом, все были изгнаны с этого острова, и земля их была разделена между аттическими гражданами для обработки — мера, которая после опустошения собственной земли немало способствовала успокоению граждан. Точно так же жестоко наказаны были и мегарцы, которые незадолго до начала войны, во время переговоров, вопреки международному праву злодейски убили афинского вестника Анфимокрита и подобно эгинцам своими усердными доносами на афинян вызвали их ненависть. Сам Перикл с 13 000 оплитов и огромным числом легко вооруженных вторгся в Мегарскую область и опустошением страны показал, какие бедствия ожидали тех, кто полагался на Спарту. Ненависть против Мегары была так велика, что, по предложению Харина, ей была объявлена навеки непримиримая вражда; каждый же мегарец, захваченный на земле Аттики, подвергался смерти, а полководцы в своих присягах на должность принуждены были обещать ежегодно дважды вторгаться в Мегарскую землю.

Военный талант Перикла проявился здесь на деле. Афиняне считали себя недоступными в своих укрепленных стенах и терпеливо смотрели на опустошение страны, так как все вдвое и втрое вымещалось на неприятеле. и если поначалу они роптали было на мнимую робость Перикла, то под конец первого года войны все признали правильность его тактики и почтили его поручением произнести обычное тогда надгробное слово при торжественном погребении воинов, павших на поле битвы в течение минувшего года. Таким образом, когда следующей весной Архидам снова вторгся в Аттику и стал опустошать ее восточные п