Археологические открытия в Греции

Лет сорок назад часть публики и писателей охотно ставила археолога в один ряд с комическими персонажами, назначение которых состояло в том, чтобы забавлять зрителей своими нелепыми и смешными глупостями. Это было время, когда Эдмон Абу описал в своем произведении «Повелитель гор» французского археолога Меринэ, члена нескольких научных обществ, стоящего около «небольшого камня из раковистого известняка, высотой в тридцать пять сантиметров и шириной в двадцать два, лежавшего на краю дороги», он делал мучительные усилия, чтобы понять никем еще не изданную надпись, которая была начертана непонятными буквами. «Если мне удастся объяснить ее,— говорил этот молодой ученый,— моя карьера будет сделана. Я стану членом академии в Понт-Одеме!

Но задача моя долгая и нелегкая. Древность ревниво стережет свои тайны. Я боюсь, что напал на памятник, относящийся к элевсинским мистериям. В таком случае придется, быть может, подыскать два толкования: одно демоническое и другое священное. Необходимо, чтобы вы высказали мне свое мнение. — Мое мнение,— ответил ему я,— мнение невежды. Я думаю, что вы открыли простой пограничный камень, каких много вдоль дорог, и что надпись, доставившая вам столько беспокойства, могла бы быть без всякого неудобства истолкована так: двадцать две стадии, тысяча восемьсот пятьдесят один».

Театр к археологии был не снисходительнее романа. В комедии Лабиша она выведена в лице одного академика, чующего носом все римское за сто шагов и способного отыскать под обычным грушевым деревом щит, меч, позолоченные салатники с инициалами F. С, т. е. Фабий Кунктатор, и даже лакриматорий1 времен упадка, слишком известный, чтобы на нем стоило останавливаться. Можно было бы привести еще много других примеров, как относились тогда к археологии; для многих людей археология представляла собой прежде всего слово, которое трудно написать.

С тех пор многое изменилось. Мы потеряли вкус к длинным ораторским разъяснениям, к блестящим и поверхностным очеркам, к общим теориям, к абстрактным соображениям. Мало-помалу в этом веке великих научных открытий мы приобрели любовь к точным исследованиям и точным методам, и тогда мы поняли, что эти исследования, подвергавшиеся насмешкам, вносили в историческое знание новые элементы, что это вовсе не была мертвая и ненужная наука, а что она, напротив, позволила нам проникать в то, что есть, быть может, самое жизненное в мире, в интимные чувства, в обычные формы мышления исчезнувших народов. Мы поняли, что археология - не только наука о разбитых горшках, а что эта наука о древних вещах и памятниках знакомит нас с одним из проявлений народного характера, с проявлениям, быть может, наиболее интересным, касающимся его идей и нравов.

Когда в 1830 г. Готфрид Мюллер составил впервые точный перечень завоеваний археологии, еще много облаков скрывали историю античного искусства. Нет сомнения, что в конце XVIII века в 1764 г. Винкельман в своей Истории искусства у древних положил основание методу археологических исследований. Нет сомнения, что некоторые превосходные коллекции подлинных памятников уже обнаружили идею греков о красоте, как она понималась и осуществлялась в Афинах. Мраморы Парфенона, уступленные в 1816 г. лордом Элдусином Британскому музею, фигуры с Эгинских фронтонов, составившие в 1820 г. ядро Мюнхенского музея, фризы храма Аполлона в Фигалии, приобретенные в собственность Британским музеем около того же времени, — все эти памятники уже приобщили знатоков и художников к чудесам искусства, до тех пор почти неизвестного. Но рядом с этими блестящими созданиями, проливавшими неожиданный свет во мрак древности, сколько оставалось темных углов, куда еще не проникал взгляд человека. Если музеи Неаполя, Флоренции и Рима были полны произведений античной скульптуры, то эти произведения, будучи не одинаковой ценности и к тому же часто обезображенные неумелым реставрированием, давали очень неполные представления о предмете, причем многие из этих статуй были лишь посредственными копиями, производившимися во множестве в греческих мастерских времен упадка для украшения дворцов императоров и загородных вилл богатых римлян. Начали лучше ценить стиль Фидия или Праксителя, но первые попытки архаического искусства, медленный и трудный процесс, ведший от неуклюжей и условной первобытной скульптуры к блеску классического совершенства, — все это, за отсутствием памятников, оставалось мертвой буквой. Принципы греческой архитектуры путем изучения храмов Пестума в Италии, храмов Селинонта и Агригента в Сицилии и памятников Афинского Акрополя были уже почти установлены, но кто тогда подозревал об античной живописи? Кому приходило в голову искать в этих глиняных вазах, украшенных фигурами и так долго с упорством называвшихся этрусскими, — более или менее свободные подражания древним картинам? Кому приходило в голову уловить в этих рисунках, сохранившихся на вазах, бледное, но еще живое отражение искусства Полигнота и Апеллеса?

Более шестидесяти лет прошло со времени Г. Мюллера, и он сам признал бы теперь, что его труд пришлось бы начинать заново. Благодаря удивительному соревнованию и плодотворному соперничеству, все европейские нации причастны к славе открытия следов древнего античного мира; Англия и Франция, Германия и Австрия, Греция и Италия и даже Америка потратили значительные суммы на ведение этой мирной войны, где победа, как и везде, принадлежит более настойчивому, более счастливому, более богатому. Здесь является Шлиманн, которого пылкая любовь к Гомеру влечет в места, прославленные в Троянской войне, и под заступом неутомимого исследователя Микенский акрополь открывает нам свои сокровища, свои могилы, наполненные золотом и драгоценностями, где опочивали его знаменитые мертвецы*.

Затем идет Делос, священный остров Аполлона, одно из древнейших и самых чтимых святилищ Греции, где десятилетние раскопки приносят нам более полутора тысяч надписей и целую коллекцию по архаической скульптуре. Раскопки в Олимпии знакомят нас с фигурами, которыми скульпторы V века украшали фронтоны и метопы храма Зевса; среди них особенно интересна прекрасная группа Гермеса и Диониса, оригинальное произведение Праксителя, в котором проявляется в полном расцвете высокое изящество афинского художника. Древний акрополь Тиринфа5, исследованный Шлиманном, дал нам дворец первых времен Греции. Из скалы Афинского акрополя начиная с 1882 г. был добыт случайно целый ряд статуй, пролежавших в земле в течение многих веков у подножия Парфенона и теперь представших пред наши взоры во всем блеске своих свежих еще красок и во всей красе своей первобытности. Раскопки, производимые в настоящее время французами в Дельфах, дают изо дня в день ряд драгоценных памятников для изучения архитектуры, скульптуры и даже эллинской музыки*.

Малая Азия также открывает нам свои сокровища. В то время как холмы Иссарлика открывают нам развалины Трои, открытия Ньютона в храме Аполлона Дидимийского доставили нам колоссальные статуи, украшавшие священную аллею Бранхидов. Раскопки в Милете (1871-1873 гг.) дали Лувру остатки святилища Аполлона. Британский музей обогатился останками Артемиды Эфесской и Афродиты Книд-ской. В Галикарнассе мавзолей, открытый Ньютоном (1856 г.), знакомит нас со стилем аттической школы IV века и дает возможность проникнуть в один из этих маленьких азиатских дворов, настоящих артистических колоний Греции, где расцвели во всем своем блеске искусства и цивилизация Эллады. В живописной Ликии, где Феллоус около 1831 г. собрал для Британского музея любопытную коллекцию памятников Ксантосского6 акрополя, австрийская экспедиция предприняла недавно новые исследования, обогатившие Воинский музей фризом Гельбаши (1882 г.). Наконец, в Пергамском акрополе раскопки, предпринятые немцами, поистине обновили историю греческого искусства II века и открыли нам всех этих скульпторов, которые жили при дворе Атталидов и, со своей стороны, способствовали блеску этого ученого, артистического и просвещенного двора.

И вот, как будто мало было всех этих открытий для того, чтобы понять во всем его свободном разнообразии удивительное развитие греческого искусства, - из тьмы некрополей Танагры и Мирены для нас появляется новая Греция, но не та Греция, несколько суровая и важная, которая любила изображения героев и богов, а Греция веселая и улыбающаяся, нисшедшая с высот идеала к простоте земной жизни и от внушительной гордости героических композиций к непринужденной интимности жанровых сюжетов. В могилах Малой Азии и Беотии заступ рабочего пробудил от долгого сна целый мир изящных фигурок, знатных и простых дам древности, со вздернутыми носиками, вычурными и причудливыми прическами, в пикантных позах, милая непринужденность которых и совсем современный вид напоминают не столько произведения IV века эллинской эры, сколько очаровательные фантазии французского XVIII века.

(Диль. Археологические прогулки по Греции.)