Полигнот

Полигнот был родом из Фазы; его отец, брат и племянник были, как и он, живописцами. Он поселился в Афинах незадолго до Персидских войн и подружился там с Кимоном. Вращаясь среди высшей аристократии, он, по-видимому, усвоил ее вкусы и привычки. Это был художник-аристократ; когда возник вопрос об украшении живописью одного из афинских портиков, он отказался от предложенного вознаграждения, тогда как его сотрудник Микон взял свою долю. За это признательные афиняне даровали ему гражданство.

Первым его значительным трудом было украшение дельфийской Лесхеи. Так назывался один из обширных портиков, служивший для прогулок паломников и построенный вблизи храма Аполлона стараниями книдийцев. Эти картины описаны Павсанием, который видел их неприкосновенными еще во II веке нашей эры. Они состояли из двух отдельных композиций, расположенных рядом на стене. На одной была изображена Троя и ее окрестности на следующий день после победы ахейцев; на другой — представлена преисподняя.

Главным эпизодом первой картины было покушение Аякса, сына Оилея, на Кассандру или, вернее, суд над Аяксом после этого покушения, состоявший из главнейших греческих вождей. Некоторые группы изображали пленных, оплакивающих гибель своего отечества, тогда как Елена, главная виновница этого бедствия, восседает среди женщин, украшающих ее. Далее были изображены раненые, убитые и в их числе старый царь Приам. Воины убивали оставшихся еще в живых троянцев. Эней разрушал городские укрепления, над которыми возвышалась голова злополучного деревянного коня. Неоптолем, нанесший последний смертельный удар Элазу, повергал на землю своим мечом Астиноя; изменник Синон с помощью Анхиала тащил труп Лаомедона. Это были последние акты великой бойни, начавшейся еще накануне. Все эти группы были помещены посредине двух сцен, расположенных симметрично по бокам. На одном конце фрески греки готовились к отплытию; воины Менелая снимали его шатер. На другом — троянец Антинор, жилище которого не было разрушено из-за того, что он некогда принимал в качестве гостей Менелая и Улисса, отправленных в Трою послами, также готовился к отъезду; окруженный женой и детьми, собираясь в изгнание, он бросал прощальный взгляд на разрушенный город в то время, как его слуга нагружал на осла сундук и разные другие вещи. Вторая композиция, нарисованная в Лесхее, была заимствована у Гомера, из той песни Одиссеи, в которой поэт изображает Улисса, отправляющегося, чтобы посоветоваться с тенью прорицателя Тиресия, и где он описывает преисподнюю. Центр картины был занят Улиссом, склонившимся с обнаженным мечом надо рвом, куда души умерших приходили пить кровь жертв. Около него стоит его спутник Эльпенор, одетый в грубую матросскую одежду. Тень Тересия, приближавшаяся ко рву, и тень Антиклеи, матери Улисса, сидящая на камне, дополняли эту центральную группу. Но что особенно привлекало внимание зрителя, это — изображение адских мучений, наказание дурного сына и наказание нечестивца, зрелище мучений великих преступников Тесея и Пи-ритоса, виновных женщин, в числе которых была Федра, и таких легендарных преступников, как Прометей, Сизиф и Тантал. Полигнот не находил удовольствия в изображении ужасных подробностей; он стремился передать не сами муки, а представление о них или их действие. Он не изобразил Прометея в положении, когда его вечно обновляющуюся печень терзает орел своими когтями и клювом; он изобразил его, измученного казнью, в один из тех коротких промежутков отдыха, который был еще более ужасен для созерцания, чем кровавое зрелище самой казни.

Этим мрачным сценам противопоставлялись другие, более веселые. Полигнот присоединил к адским ужасам изображение блаженств на Елисейских полях19. На его картине можно было лицезреть героев и героинь древних времен, предающихся невинным развлечениям. Дочери Пандареи, увенчанные цветами, играли в кости. Аякс, сын Теламона, Паламед, Терсит мешали кости в присутствии другого Аякса и Мелеагра. Там был изображен уголок поэтов, где Орфей, прислонившись к иве, пел, аккомпанируя себе на лире; около него находился слепой Фамирис; невдалеке сатир Марсий учил играть на флейте ребенка Олимпия. Великие герои Троянской войны — Ахилл, Патрокл, Агамемнон, Гектор, Сарпедон, Мемнон, Парис, амазонка Пентесилея были расположены группами в разнообразных композициях. Символические сцены напоминали посвященным об Элевсинских таинствах и об отношениях мира земного к миру подземному.

Трудно не заметить между этой и предшествующей фреской тесной связи. С одной стороны, человеческая жизнь с ее горестями и преступлениями, изменчивым счастьем, проходящей славой; с другой - жизнь преисподней с муками и наслаждениями; здесь действия людей, там расплата за них. Эти две картины, помещенные бок о бок, имели, следовательно, большое поучительное содержание, вполне соответствовавшее дельфийской религии. К ранним произведениям Полигнота надо еще отнести и картину, украшавшую храм Афины Арейи, в Платее. Эта картина, вдохновленная Одиссеей, изображала избиение женихов или, вернее, Улисса в его дворце среди мертвых и умирающих женихов. В этом произведении также заметно, что художника привлекало не само действие, а его последствия и ужас окровавленного жилища, возвращенного его отомщенному и удовлетворенному хозяину. Полигнот выполнил также большие декоративные картины для Феспии, но нам неизвестен их сюжет. Из этого видно, что слава Полигнота простиралась и за пределы Аттики, но работал он преимущественно для Афин. На общественном рынке, обсаженном, по повелению Кимона, деревьями, его родственником Пейсианаксом был построен новый портик, и украсить его живописью было поручено Полигноту. Он пригласил себе на подмогу двух известных живописцев Панайноса и Микона, и вскоре портик Пейсианакса стал называться художественным портиком или Пойкиле и удивлял прекрасно выполненными в нем фресками. На центральном панно Полигнот изобразил сцену «Греки после взятия Трои», как и в дельфийском портике, главным сюжетом которой осталось покушение на Кассандру; только вместо суда ахейских вождей над Аяксом он был изображен совершающим очищение перед алтарем Афины и умоляющим о снисхождении у тех же самых вождей. На левой стороне Панайнос и Микон совместно изобразили битву при Марафоне, выбранный ими момент представлял поражение варваров, которые, с одной стороны, оказались загнанными в болото, а с другой — спасались бегством к финикийским кораблям, стоявшим у берега. С правой стороны картина Микона изображала битву Тезея с амазонками. Существовали еще и другие фрески Полигнота в Тесейоне, в Анакейоне, или святилище Диоскуров, и в одном здании неопределенного назначения, известном под названием Пинакотека. В этом здании находились следующие картины Полигнота: Похищение Палладиума Улиссом и Никоменом; Улисс и Филоктет на острове Лемнос; Поликсена, умерщвленная на могиле Ахилла; Орест, убивающий Эгиста; Улисс и Навзикая; Ахилл на Скиросе. Но все ли эти картины принадлежали Полигноту? Павсаний, перечисляющий их, не утверждает этого. Как бы то ни было, но они были выполнены в его стиле, и если и вышли не из-под его кисти, то, несомненно, принадлежали к его школе.

Древние особенно восхищались простотой его колорита. Если верить Цицерону, он писал всего четырьмя красками - белой, желтой, красной и черной. По-видимому, для него, равно как и для его современников и ближайших преемников, именно в них заключались основные цвета; но эти четыре краски в своих взаимных сочетаниях давали ему относительно большое количество тонов. Странно, что он не употреблял синей краски; ведь вокруг него было так много синего и на зданиях и на статуях. Однако несомненно, что в его картинах встречалась синевато-черная краска; на одной из них был изображен вампир, питающийся телом мертвецов, цвет кожи которых был промежуточного тона между черным и синим, «похожим, - говорит Павсаний,- на цвет мух, питающихся падалью». Быть может, цвет воды на его картинах также слегка отливал синим тоном, хотя волны Ахерона в Лесхее, по-видимому, были скорее серого цвета с просвечивающимися сквозь них рыбами, в виде едва заметных силуэтов. Что касается листвы, тростников, ив и тополей, то они не были зелеными; возможно, что они были слегка набросаны черной или бурой краской. С этими неопределенными тонами особой чарующей прелести были соединены яркие тона вроде пурпура на некоторых мантиях или вроде оттенков пестрых женских причесок. Подобные эффекты требовали белил с прибавкой какого-нибудь кристаллического вещества, быть может соли: так, тело Аякса, сына Оилея, все блестело каким-то сияющим отблеском в память о кораблекрушении, когда при возвращении из Трои он попал в царство Аида. Такая простота колорита была, очевидно, преднамеренной. Блестящая многоцветность была тогда в моде в скульптуре и архитектуре и не замедлила бы оказать свое влияние и на живопись, если бы та все больше и больше не стремилась к простоте. В таком очищенном искусстве рисунок значит почти все; краска является только аксессуаром; художник пользуется ею как средством подчеркнуть красоту форм и заставить оценить изящество очертаний.

Этой условности у Полигнота противопоставлялся высший реализм, стремившийся прежде всего к истинному выражению чувств и эмоций. Больше всего его интересовали такие позы, в которых могли быть обнаружены внутренние волнения души. В Дельфах пленники и семья Антенора, покидающего Трою, выражали взглядами и своим общим положением глубокую скорбь и жгучие заботы, мучавшие их. Во всех этих печальных сценах фигурировали и дети: одни беззаботные, как сын Андромахи, спокойно сосавший молоко матери, или как маленький ребенок Антенора, уже посаженный на спину осла, готового к отъезду; другие — испуганные видом всего, что происходило вокруг них, как тот, который, полный страха, цепляется за алтарь, или другой, закрывающий себе глаза рукой. Но поразительнее всего было выражение лица Кассандры, брови которой и слегка покрасневшие щеки так ясно передавали крайнюю тоску.

(П. Жирар. Античная живопись.)