Пергамские мраморы

Недавно немецкие археологи открыли в древнем Пергамском акрополе целый ряд скульптурных обломков, хранящихся в настоящее время в Берлинском музее. Эти мраморные обломки составляли часть огромного алтаря Зевса и Афины, воздвигнутого государями из династии Атталидов. На них была изображена битва богов с гигантами, что ясно намекало на победы, одержанные в 239 г. до Р. X. этими государями над галатами, т. е. эллинской цивилизацией над варварами. Вот как описывает их Райэ.

«Было бы большим заблуждением смотреть на греческое искусство как на искусство холодное, неподвижное в чистоте своих линий и застывшее в своем величии. Страсти были так же знакомы греческим скульпторам, как и греческим трагическим писателям. Можно даже подозревать, что в Малой Азии, во время владычества наследников Александра, в эпоху, когда пресыщенный вкус требовал для своего возбуждения более сильных эмоций, и среди населения с более сильными душевными движениями, чем у эллинов, эта любовь к драматическим сюжетам была очень развита. Резким противопоставлениям и напыщенности азиатского красноречия должно было соответствовать искусство, так же тяготевшее к сильным контрастам и преувеличенным эффектам. и действительно, некоторые сохранившиеся до нас произведения этой эпохи и страны (группа Лаокоона, созданная Агесандром Родосским; казнь Диркеи — произведение Аполлония и Тавриска из Траллеса; яростная битва греков с амазонками, изображенная на фризе храма, сооруженного Гермогеном в Магнесии на Меандре) доказывают, что так это и было и что азиатское искусство в III и II веках стремилось прежде всего к силе впечатления и к драматичности положений.

Однако как в Лаокооне, так и в казни Диркеи эта сила более видима и поверхностна. Изучая их, чувствуешь, что художник, оставаясь вполне хладнокровным, медленно и тяжело работал по всем правилам школы, отыскивая соответствующее выражение для изображения гнева Амфиона и Зета. Лаокоон — это актер, изучающий свою роль и ищущий перед зеркалом наиболее эффектного судорожного искажения лица. Во фризе из Магнесии, созданном около века раньше, при всей его. тяжеловесности и незаконченности, скрыто больше истинной силы. Но совсем другое — Пергамские мраморы. Здесь сила и чувство не только в рисунке и исполнении, но и в самом замысле. В этой яростной битве, где столкнулись различные существа: одни — божественного происхождения, сохраняющие даже в гневе свое олимпийское достоинство, другие — порождения воздуха и земли, наполовину люди, наполовину чудовища, воплощающие в своих страшных формах хаотический характер и выражающие на лицах самые дикие страсти, — виден самопроизвольный порыв, естественная плодовитость воображения, сразу поражающие взор и вызывающие удивление.

В эту эпоху упадка нельзя было ожидать встретить проявление такой огромной творческой мощи.

Но, увы! Это только дары воображения, и душа тут была не причем. Если в Лаокооне и Фарнезском быке мы сталкиваемся лишь с искусными мастерами сценической постановки, то теперь имеем дело с драматургами. Те ужасы, которые они изображают, переживаются ими лишь один момент и то усилием воли. Они прекрасно знают и помнят, что тех гигантов, которых изображают с распущенными крыльями и чудовищными складками змеиных колец вместо ног, — никогда не было на свете.

Они с удивительной энергией разрабатывали тему, интересующую их, но веры в них уже не было...

Группы Зевса и Афины намного превосходят все остальное. Группа Зевса представляется особенно мастереким произведением. Бог быстро направляется влево, простирая вперед для защиты левую руку, закрытую эгидой, и потрясая в правой руке молниями. Его одежды, приведенные в беспорядок стремительностью движений, открывают могучий стан. У его ног лежат два поверженных гиганта. Один, с ногой перебитой ударами молнии, лежит навзничь, но пытается еще сопротивляться. Другой, пораженный в спину и упавший на колени, по-видимому, отказался от защиты. Третий, выпрямившись на змеиных кольцах, служащих ему вместо ног, с диким видом и волосами, развивающимися по ветру, защищается от орла — владыки Олимпа. В этой очень тесной группе нет ни искусственных сплетений, ни путаницы. Главные линии столько же просты и гармоничны, насколько прекрасны сами детали.

Группа Афины заметно слабее. Линии здесь более сложны, детали хуже разработаны, а само исполнение бледнее и суше. Слишком глубокие складки тканей дают тени, разбивающие цельность композиции и неприятно поражающие глаз. Богиня схватила за волосы одного гиганта, в то время как ее обычная спутница, змея Эрихтониос, с яростью вонзает ему жало в грудь. Сын Земли, побежденный этим двойным нападением, падает на колени, и, смирившийся и бессильный, напрасно потрясая своими крыльями в воздухе, он поднимает в отчаянии взгляд к небу и протягивает слабеющую руку к своей матери Гее, которая, поднявшись наполовину из недр земли, по-видимому просит для него пощады у Паллады. Замысел очень хорош, хотя несколько вычурен и выполнен с большой претензией, но крайне слабо. Движение гиганта прекрасно, но его тело отделано, а глаза, чересчур углубленные, совсем неестественны. Выражение острой боли на лице Геи могло бы нас растрогать больше, если бы ее волосы, тщательно отделанные, отвлекая наше внимание, не мешали бы развитию нашей симпатии. Поза Афины банальна, и поэтому очень трудно объяснить, что это за фигура Победы, летящая к ней и протягивающая ей венок.

Другой пергамский осколок может быть сравнен с этими двумя группами: это — обломки морских коней, запряженных в колесницу. Грудь этих животных великолепна и представляет нечто вроде плавников, помещенных на плечах, искусно прикрывают соединения их драконьих туловищ с лошадиными передами. Очень хорош также торс Аполлона, и он выполнен даже более удачно, чем все остальное. Кроме того, художник очень ловко расположил три головы и шесть рук Гекаты: воспроизведя довольно точно этот традиционный тип, он в то же время умерил его несообразность. Но в остальном, наряду с несколькими прекрасными частями, есть масса вещей посредственных и даже совершенно плохих. Что можно сказать об этой Кибеле с длинными косами, едущей посреди битвы на запряженной львами повозке, или о химерических животных, составляющих свору Артемиды?

Таково это колоссальное и удивительное произведение. Невольно, созерцая наиболее прекрасные обломки этого фриза, я вспоминаю о той удивительной группе Выступления, которую Рюд вылепил на триумфальной арке на площади Звезды. Вероятно, это скульптурное произведение ближе всего подходит к мраморам Пергама. Но сходство это далеко не невыгодно для современного скульптора. Без сомнения, он меньше своего предшественника владел формой человеческого тела, но зато у него больше глубокого чувства. Энтузиазм, сверкающий из этого произведенья, захватывает нас и воодушевляет; Пергамский фриз поражает нас своей страстностью и увлекает своим разнообразием. Между Выступлением и ним такая же разница, как между Сидом Корнеля и Нельской башней А. Дюма.

(Райэ. Очерки археологии и искусства.)