Гимн Аполлону

Французской школе в Афинах посчастливилось при первой же попытке раскопок в Дельфах, на том месте, где находился храм Аполлона, найти отрывки религиозных гимнов с нотами.

И до этого имелись кое-какие данные о греческой музыке, но их было очень мало, и они сравнительно поздней эпохи; по своей отрывочности они не представляли интереса с точки зрения музыки. Не говоря о нескольких незначительных и сомнительной достоверности отрывках, все музыкальное наследство древности сводилось к трем гимнам II в. н. э. Эти гимны, сохранившиеся в нескольких рукописях, приписывались двум композиторам — Дионисию и Месомеду; первый из них совершенно неизвестен, и даже само существование его подлежит сомнению; второй, не имея большого таланта, сумел войти в милость к императору Адриану. Из всех трех пьес самая короткая и в то же время самая лучшая — это гимн Музе. Эта небольшая вещица легкого и несколько вульгарного ритма не лишена некоторого изящества. В ней звучит отражение скромной прелести, свойственной всем произведениям эллинского искусства, но оно здесь уже очень слабо и еле ощутимо.

Совсем другое произведение — гимн Аполлону, найденный под развалинами «Сокровищницы афинян». Это здание, построенное вскоре после Марафонской битвы и украшенное чарующими скульптурными произведениями, было в одно и то же время музеем, архивом и святилищем. Здесь собирались для образования своего кортежа делегаты, посылавшиеся афинской республикой на Дельфийские празднества; здесь накапливались из века в век приношения частных лиц и государства. Стены были покрыты надписями: благодарственными декретами, списками делегатов, поэтическими произведениями на торжественные случаи. Некоторые из них сопровождались особыми знаками, выгравированными между строками текста, в которых опытный глаз немедленно узнавал ноты. Все найденные остатки прославляют Аполлона и относятся к гимнам, сложенным и исполнявшимся на одном из больших международных празднеств, проходивших периодически в Дельфах.

Таких празднеств было два: Пифики, начало которых теряется во мраке веков, и Сотерии, возникшие позже. В 279 г. до Р. X. галлы, перейдя долину Дуная, захватили фермопильский проход и направились к сокровищнице в Дельфах, богатства которой привлекали их как легкая добыча. Эта попытка потерпела неудачу, но каким образом, точно неизвестно. Достоверно одно, что варвары отступили, преследуемые по пятам греческим войском. Легенда преувеличила неудачу галлов до размеров целого бедствия, которое она приписывала сверхъестественному вмешательству.

В память освобождения святилища от этой опасности и были установлены Сотерии, «праздник спасения». Эти празднества, подобно всем аналогичным, состояли из жертвоприношений, процессий, сопровождаемых хоровым пением, гимнастических состязаний, а также состязаний в поэзии и музыке. Последние были важнейшими из всех, так как Дельфы всегда были музыкальным центром всей Греции, подобно тому, как Олимпия была атлетическим. Афины, принимавшие большое участие в одержанной победе, принимали не меньшее участие и в празднествах, предназначенных для ее прославления. Афинские поэты и музыканты сочиняли гимны, или «пеаны», воспевавшие славу Аполлона, победителя нечестивых варваров. Произведения, увенчанные лаврами, записывались на мраморе за счет правительства.

Наиболее длинная и лучше сохранившаяся из этих кантат - гимн Аполлону - была выгравирована на трех больших мраморных досках; последняя из них, содержавшая, вероятно, всего несколько стихов, погибла; первая - серьезно повреждена. Относительно автора известно только то, что он был афинянином.

Буквальный перевод, дающий некоторое представление о стиле оды, следующий:

«О тебе, славном игрой на флейте, сыне великого Зевса, я расскажу, как ты вблизи этой, увенчанной снегом, вершины открываешь смертным свои неизменные предсказания. Я расскажу, как ты завладел пророческим треножником, охраняемым враждебным драконом. Но ты своими стрелами обратил в бегство это пестрое чудовище».

Далее идет место слишком испорченное, чтобы могла удаться серьезная попытка восстановить его; из него видно только то, что речь идет все еще о драконе, испускающем, умирая, «ужасное шипение». С этим вымышленным чудовищем поэт сравнивает диких галлов, которых Аполлон отразил от своего святилища, поразив их ужасом. Следующий уцелевший текст содержит обращение к Музам:

«О вы, получившие в дележе Геликон с его дремучими рощами, прекраснорукие дочери Зевса, которого слышно издалека, придите очаровать песнями вашего брата, златокудрого Феба, пребывающего на двойной вершине этого парнасского утеса, среди знаменитых дельфиек, и купающегося в волнах Кастальского ручья на дельфийском мысе, охраняющем пророческий холм.

Приблизься и ты, знаменитая Аттика, нация с великим городом, живущая молитвами вооруженной богини Тритониды (Афины Паллады) на неприкосновенной земле. На священных алтарях Гефест пожирает мясо молодых быков; вместе с ним аравийские благовония поднимаются к Олимпу. Чистый шепот лотоса (флейта) звучит в разнообразных песнях, и золотая цитра с нежными звуками вторит голосу гимнов. и вот толпа теоров, уроженцев Аттики...»

Здесь текст прерывается; гимн заканчивается, без сомнения, краткой и горячей молитвой.

Эта песнь заключает в себе около восьмидесяти тактов, у одной пятой из них стерты ноты, так что их пришлось восстанавливать по аналогии. Хотя заключение гимна утеряно, а аккомпанемент флейты и цитры, о чем упоминает текст, вовсе не был записан на камне, того, что сохранилось, достаточно, чтобы определить общий характер этого произведения.

Странностей в нем хоть отбавляй. Прежде всего, ритм в пять темпов очень редко употребляется в современной музыке, несмотря на его образцы, данные Буальдьё в одной арии в «Белой даме» и Гуно в дуэте Магаля в «Ми-рейль». Страстное и несколько лихорадочное впечатление от этого ритма, без сомнения, смягчалось в исполнении умеренным темпом. Другая особенность — это длинное повторение (начинающееся со слов «Приблизься и ты, знаменитая Аттика...»), написанное сплошь в хроматической гамме. До сих пор хроматическая гамма греков была нам известна только в теории, и это — ее первый подлинный пример. Перед таким необычным скоплением последовательных полутонов и увеличенных интервалов ухо, недостаточно освоившееся с вагнеровскими гармониями, сначала никак не может привыкнуть; но захватывающая, почти чувственная прелесть этой непрерывной мелодии, полной проникновенной нежности, покоряет его, и удивление первого момента уступает место острому и тонкому наслаждению.

Было бы напрасно искать в этой пьеске той элементарной простоты, сухости и жесткости — качеств, которые еще недавно критики считали свойственными музыке эллинов; в ней нет также ничего общего с теми неопределенными мелодиями и странными напевами восточных народов, с которыми столь неудачно связывали музыку греков. Здесь перед нами искусство, достигшее своей зрелости, лишенное всякой наивности, располагающее богатыми средствами и не боящееся пользоваться ими. Мелодия этого гимна легко разворачивается среди искусных переходов, оставаясь в самой тесной связи со смыслом каждой поэтической фразы, без четкого разделения на отдельные куплеты, но отмечая изредка повторением мотива и размера расчленение гимна на отдельные периоды. Начав сперва радостным решительным темпом, как это и подобает победной песни, мелодия вскоре замедляется и замирает до тихого шепота, то нежного, как ласка, то жаркого, как молитва; затем вдруг, перескакивая снова к более смелому порыву, она быстро развивается в этом направлении, чтобы закончиться так же, как началась: в спокойствии, ясности и тайной грусти победы. В этом гибком и разнообразном напеве, сопровождавшем слова гимна, подобно изящной одежде, скрывающей его недостатки и подчеркивающей красивые места, нетрудно узнать греческий гений, слагающийся из истины, умеренности и блеска. Но, кроме того, в ней можно приветствовать также предшественницу современной мелодии, которая взяла из нее все наиболее привлекательное и утонченное.

(По: Фр. Рейнах. Парижское обозрение за 15 июня 1894 г.)